По-моему, это не так. Опыт русской школы перевода убеждает, что русский язык — инструмент несравненный. У него громаднейший диапазон звучаний, богатство и тонкость оттенков. На нем можно исполнить самую сложную словесную мелодию — в этом я уверен твердо.

Я родился на Волыни в 1927 году. Рос в тихом городке Славуте, и мне не угрожала опасность захлебнуться в потоке информации, какая грозит нынешним малышам. Но были у меня два тома сочинений Жуковского (баллады, «Одиссея», сказки), и по этим волшебным книгам я учился постигать «пленительную сладость» родной поэзии, учился чувствовать красоту гомеровских и шиллеровских строк, шотландского балладного стиха.

Позже, в эвакуации, в среднеазиатском кишлаке Сузаке (мне было лет четырнадцать) я взял почитать томик Шекспира у ленинградки-студентки. Помню: очарование этой худенькой северянки слилось тогда с очарованием Джульетты и Корделии, и сквозь замысловатые английские строчки начала смутно звучать музыка шекспировского слова. Чтобы она зазвучала ясней, мне понадобилось после двух курсов Литературного института кончить институт иностранных языков и потом три года в аспирантуре изучать шекспировские тексты.

Теперь я профессионал-переводчик, с 1976 года — член Союза писателей СССР. Перевожу англоязычных прозаиков — по преимуществу беру прозу, так сказать, поэтическую. Стремлюсь сохранить ритм, мелодию фразы, потею над этим и мучаюсь.

Но занятная все же профессия — переводчик! Внешне она — уныло-кабинетная, сидячая, замкнутая, внутренне же — это череда фантастических перевоплощений то в английского рабочего паренька, то в американского отчаявшегося студента, то в кинематографиста, то в обездоленного индейца... Насколько полно передаю я музыку Фолкнера, Лаури, Фицджеральда, не мне судить. Но знаю одно — не влюбившись в очередную книгу, не сроднясь с ее героями, нельзя достигнуть и того, чего удается порой достигать.