О Шекспировских богатырях
(Примечание к переводу "Кориолана")

Среди загадок "Гамлета" есть и такая. Приезжают в Эльсинор актеры. Радостно их встретив и готовя с ними представление, Гамлет призывает их блюсти меру в игре, не рвать страсти в клочья, чтобы "не переиродить Ирода". А перед тем хвалит одну малопопулярную пьесу за сдержанность, честность, за отсутствие аффектации, - и просит актера-трагика прочесть из нее монолог о гибели Приама от руки греческого воина Пирра:

В кровяной коре,
Дыша огнем и злобой, Пирр безбожный,
Карбункулами выкатив глаза,
Приама ищет...
(перевод Б. Пастернака)

Некоторые комментаторы недоумевают: где же тут мера и сдержанность? Скорее уж выспренность и аффектация... Как объяснить эту загадку? Объяснение, вероятно, в следующем: Шекспир не видит здесь несдержанности и чрезмерности, ибо реальный ратный труд поразительно тяжек. Да, яростный воин покрыт чужою запекшейся кровью; да, он взлохмачен, опален огнем пожара; да, у него глаза, как два багряных камня-карбункула. И если серьезно и честно описывать гибель Трои, то именно так и такими словами, чтобы дошла до слушателей вся изнурительность, неистовость, дошел весь ужас смертной схватки.

И если о Макбете с самого же начала поведано, что он мечом, дымящимся от крови, прорубил дорогу к мятежному вождю и "от пупа до челюстей вспорол / И голову его воткнул над башней" (перевод М. Лозинского) - то, не представив себе адского напряга мышц и нервов, вложенного в это деянье, невозможно осмыслить характер Макбета. Макбет - не генерал, манием руки посылающий войска на неприятеля, а воин-чемпион, воин-богатырь, собственным примером увлекающий бойцов.

О воинском труде Макбета сказано у Шекспира весьма сжато; воинский же труд Кориолана развернут широко. "И снова в бой - подобно косарю, / Который ни полушки не получит, / Коль не успеет поле докосить" , - восторгается сыном Волумния в одной из первых сцен трагедии, и ее слова задают тон всему изображенью битв. Кориолан занят тяжелым, кровавым трудом, в котором не имеет себе равных. Он истый богатырь, но богатырь не сказочный, а шекспировский, то есть реальный. Сверхчеловеков нет на свете - и с необычайной воинской мощью закономерно сопряжена у Кориолана слабость: болезненная вспыльчивость, нервные срывы, так что в политики (в которые его прочит мать) он совершенно не годится.

Как известно, Шекспир черпал свой материал у Плутарха, в жизнеописании Кориолана. Поучительно проследить, с помощью каких изменений, деталей, штришков Шекспир из фигуры полулегендарной делает живого и достоверного человека.

У Плутарха Кориолан вызволяет из плена старого приятеля, кориольского богача. У Шекспира этот кориолец не богат, а беден, и не старый он друг Кориолану, а всего лишь оказал ему гостеприимство. И Шекспир добавляет важную деталь: Кориолан просит освободить бедняка, но не может вспомнить, как того зовут. "Забыл, клянусь Юпитером. / Устал я, / И притомилась память". Кстати, это - после изнурительнейшей битвы – единственная просьба Кориолана, отвергшего все "наградные" сверх коня и обычной солдатской доли в дележе. Шекспир подчеркивает отмеченное Плутархом "равнодушие к чувственным наслаждениям и деньгам" (Плутарх. Избранные жизнеописания в 2-х томах. М., 1987, т. I, с. 389). Причем у Шекспира речь не столько о равнодушии к наслаждениям, сколько о самоограничении, о сознательной воздержности.

Дай мне снова поцелуй -
Как мщенье сладкий, как изгнанье долгий.
Клянусь ревнивою царицей неба,
Прощальный поцелуй твой на губах
С тех пор храню я девственно и свято... -
говорит Кориолан жене. И не зря он чуть ли не благоговеет перед высоконравственной Валерией:
Благородная сестра
Публиколы, чистейшая, как льдинка,
Что, вымороженная из снегов
Нетронутых, лучится и висит
На храме целомудренной Дианы -
О милая Валерия!

Шекспир явно связывает эту воздержность с богатырской силой Кориолана - "непреодолимой силой его тела, способной переносить любые тяготы" (Плутарх, т. I, с. 389).

Плутарховский Кориолан, добиваясь консульства, показывает римскому простонародью свои боевые шрамы; шекспировский наотрез отказывается это сделать - из гордого упрямства, усугубленного своеобразной стеснительностью.

У Плутарха Кориолан идет на Форум, на суд народа по своей доброй воле; у Шекспира он идет туда лишь по настоянию матери, которой не способен противиться. Плутарховский Кориолан принимает свое изгнанье со внешним бесстрастием; шекспировский же - с возмущением, с очередным взрывом негодования. У Плутарха Авфидий в финале не дает Кориолану оправдаться, так как опасается его красноречия; у Шекспира же Авфидий, напротив, своими оскорблениями подстрекает Кориолана к гневной отповеди, поскольку знает его горячность и бесхитростность.

Кстати, плутарховский Кориолан "посредством хитрости возжег войну между римлянами и вольсками, оклеветав последних" (с. 423); а ступив на римскую землю, разорял ее, но не трогал поместий знати, чтобы усилить раздор среди римлян. Кориолан шекспировский не прибегает к подобным уловкам. Он прям и отважен до безрассудства - один врывается во вражеские Кориолы. А у Плутарха он это делает с подмогой хоть и немногочисленной, но все ж не в одиночку.

Стеснительность, горячность, прямота, порывистость в добре и зле, гневливость - качества для политика самоубийственные. И наделенный ими человек встает перед нами отчетливо, во всем изобилье и всей нищете своих сил. Но мы воспитаны на современных заменителях рыцарских романов. Давным-давно уже Шекспир и Сервантес опровергли рыцарский средневековый миф и нагляднейше показали, что энергия людская строго ограничена. Но нас они не убедили. И мы страшно удивляемся, узнав, что знаменитый чемпион-штангист кутает свою могучую спину и страдает от диковинных болезней. Мы поражаемся самоубийству большого поэта, такого на вид несокрушимо-титанического. Нам подавай гранитных витязей без единой слабинки, без намека на нервы. И вот известная американская писательница Мери Маккарти в едкой статье «Генерал Макбет» (1962 г.) обрушивается на Макбета: заурядный-де он мещанин, и у жены под башмаком, и только раздражает ее, бедную, своей нерешительностью, и приходится жене выручать его, вселять в него отвагу, - она, мол, не столько желает короны сама, сколько устала смотреть, как томится по трону Макбет... Читаешь и думаешь: как это зло и как несправедливо. Людям врождена жажда власти - но врождена и совесть, и не будь этих бешеных подталкиваний, заклинаний, понуканий жены, Макбет не убил бы короля Дункана. Да, Макбет подчинился жене, как подчинился матери Кориолан. Такова уж природа богатырей, что особенно жестока у них нужда в женской поддержке. И не насмехаться бы женщинам над мужской слабостью, а, гордясь своею женской силой, сознавать и свою ответственность. Ибо нет на земле сверхчеловеков, и трагедия Кориолана в очередной раз удостоверяет эту истину.

Не знаю, удалось ли переводу избежать ненужных длиннот и ложноклассических штампов; во всяком случае, я их остерегался. Шекспир применяет в "Кориолане" анахронизмы (упоминает о колодках, компасе, колесовании и многих прочих вещах, чуждых римскому уху), чтобы таким образом приблизить античный сюжет к елизаветинскому зрителю, - и этим как бы подсказывает переводчику: старайся и ты быть доступнее, сценичней, ближе к зрительскому сердцу, насколько в твоих силах. Пьеса изобилует новыми словами, необычными оборотами. Я, где мог, передавал неологизмы напрямую, а где не мог, пытался применять метод компенсации, т.е. давать однотипное новое слово в другом подходящем для этого месте. Ведь оставлять без передачи столь характерную черту зрелого шекспировского стиля - все равно что методически вычеркивать неологизмы, скажем, у Солженицына.