НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЗАГЛАВИИ

"A Midsummer Night's Dream" дословно значит «Сон в срединолетнюю ночь»; имеется в виду та ночь на 24 июня, когда, по народным поверьям, вовсю куролесят и кудут духи. Но есть здесь и важный оттенок значения, упускаемый у нас обычно из виду. Английское присловье "It's midsummer moon with you" (т. е. «Это в тебе шалеет срединолетняя луна») издавна означало попросту «Ты с ума сошел». В шекспировской «Двенадцатой ночи» Оливия восклицает, глядя на дворецкого Мальволио, ошалевшего от любовного письма: «Да это же самое что ни на есть срединолетнее безумье».

Известный английский шекспировед Джон Довер Уилсон в своей книге «Светлые комедии Шекспира» (1963 г.) писал: «Драматическое напряжение, делающее пьесу пьесой, порождено здесь "срединолетним ошаленьем", о котором говорит нам заглавие, — тем безумием, что поражает людей в Иванову ночь (...). И совершенно помимо недужной влюбленности, вызванной цветком Амура, почти все персонажи поражены этим безумием, да словно бы и весь мир ошалел».

«Быть может, это заглавие (A Midsummer Night) означает просто "Ночь чудес", — писал М. Лозинский в примечаниях к своему переводу (Л., «Искусство», 1954 г.). А можно бы сказать и определеннее: «Ночь любовных помешательств».

Сходным образом, русское «воробьиная ночь» означает не только самую короткую летнюю ночь, но и ночь молний и зарниц, тоски и непокоя; именно во втором своем значении употреблено оно Чеховым в «Скучной истории».

После всего сказанного объяснимее становится та странность, что действие пьесы происходит не в середине лета, а в конце апреля, и шалая ночь колдовских несуразиц — вовсе не июньская ночь солнцестояния, а ночь на первое мая.

Ключ к пьесе дан в словах Тезея (начало V акта):

Мысль о том, что влюбленность сродни помешательству, — не случайная гостья у Шекспира. В «Двенадцатой ночи» Оливия, не обинуясь, называет безумием, даже буйным помешательством (frenzy) свою неразумную страсть. А Ромео в финале трагедии, пытаясь прогнать Париса, называет себя умалишенным, опасным безумцем. И, думается, не стоит смягчать это в переводе.

И не стоит, вероятно, утяжелять текст всем тем, чего без сноски понять невозможно. Театральный зритель должен воспринимать шекспировские строки без задержки. Его не отошлешь к ученым комментариям. Отчасти поэтому я не воспользовался старым вариантом заглавия: «Сон в Иванову ночь». А «Сон в летнюю ночь» — это перевод скорее уж с немецкого ("Ein Sommernachtstraum"), чем с английского, и совершенно не содержит нужного подтекста.

Я стремился уберечься от сентиментальности, чуждой Шекспиру. У него нет бальмонтовских фей. И просто поразительно, что эта пьеса, чуть не весь пятый акт которой представляет собой свирепую самопародию на «Ромео и Джульетту», предназначена была для свадебных торжеств. А впрочем, не зря же Шекспир в «Буре» прогнал со свадебного празднества Венеру и Амура! Вдохновенный изобразитель страстей человеческих во всей их силе и необоримости, Шекспир вместе с тем обладал необычной, жестокой, разительной трезвостью взгляда, уменьем «дать страсти с плеч отлечь, как рубищу»...

И еще два слова — в обоснованье примененных ритмов. Нет в русской литературе XX века поэта раскованней, «шекспиристей» по ритмике стиха, чем Цветаева. Вот строчки из ее стихотворной пьесы «Приключение» (1919 г.):

(А впрочем так просто было бы дать: В забытом богом замке... Но насколько выразительнее цветаевский вариант!)

Эти хореические вкрапленья в пятистопный ямб, эти извивы, переливы ритма — чрезвычайно характерны для Шекспира. Как же было переводчику не воспользоваться освобождающим и гениальным примером Цветаевой?